Однажды Хайр в составе сочувствующих поехал в стольный град наш с одной северодвинской рок-группой. Группа была, надо сказать, презабавнейшая, первое их выступление в SEXTONе сопровождала я, они там понравились, и их пригласили снова. С ними увязался Хайр и еще некоторое количество сочувствующих. Концерт прошел на ура, последующая попойка тоже удалась, паровоз обратно был только следующим вечером, поэтому утром народ разбрелся по Москве кто куда. К вечеру стали потихонечку сгребаться на родной Ярославский вокзал.
Перед перронами, там, где сейчас возвышается стеклянный "отстойник" для жаждущих попасть на пригородные поезда, была такая приступочка - бордюрчик, барьерчик, не знаю, как и назвать сие произведение строительного искусства. На этом "постаменте" возвышался Хайр, размахивающий лапками и растопыривавший бороду во все стороны. Хайр вещал. В одной руке его была авоська с лимонами, в другой -пластиковый складной стаканчик, а у подножия импровизированной трибуны столпилось некоторое количество весьма странных личностей, именуемых в просторечии бомжами. Хайр вещал - голос его звучал зычно, глаза сверкали, как у пушкинского Петра в "Полтаве", он был артистичен и строг. Хайр вещал об истории русского рока. Бомжи взирали на него, точно евреи на Моисея, он был их героем, вождем, а они - его паствой, покорной и внимательной. Порой они переминались с ноги на ногу, будто прося его о чем-то. Он окидывал их строгим взором, делал паузу в речи своей, милостиво махал ладонью - подходите, мол. После сего жеста в руках паствы немедленно появлялась всяческая тара - от пластиковых стаканчиков до алюминиевых кружек, паства выстраивалась в неровную очередь, а Хайр начислял в эту тару из стеклянной бутылки "огненную воду", следя за тем, чтобы никому не досталось больше, чем остальным. Сделав глоток, бомжи занимали исходную позицию и внимали ему дальше.
За сим занятием и застали его друзья. Хайр заметил их, и ворчливо сказал слушателям своим что-то вроде "валите уже, не напасешься на вас". После чего спрыгнул с постамента и со смехом рассказал, как присел пару часов назад здесь с куском колбасы и хлеба, откупорил бутылку "катанки" и только было собрался трапезничать, как возник перед ним грязный мужичонка в синей фуфайке и сказал - поделись, отец. "Отец" строго поинтересовался - "а ты мне что?". Тот вытащил из кармана чудесный толстокорый канареечного цвета лимон. Хайр придирчиво рассмотрел предложенный ему цитрус и плеснул немного мужичку в подставленный стакан. Мужичок поблагодарил и исчез. Через 15 минут он вернулся, приведя с собой еще двоих. Все трое отдали Хайру по два лимона качеством аналогичных первому. Хайр одарил их бульком, они спросили - "мужик, еще лимонов хочешь?". Он спросил - вы что, мол, ларек бомбанули? Те говорят - нет, тут лимоны грузили в товарняк, рассыпали много, мы и подобрали. Хайр, сверкнув глазами, спросил - много? Те говорят - до хренища. Он им - несите. Они - покажь, сколько водки у тебя. Хайр был дядька запасливый, поэтому катанки у него с собой было бутылки три. Мужчки лихо слились и привели с собой еще несколько собратьев. Хайр к той поре уже захмелел, посему заявил прибывшим бомжам, что водку надо зарабатывать, что лимоны - это тьфу, их в каждом ларьке продают, что никаких услуг он от них не примет, а будет посвящать их в рок-н-ролл. Тем было все равно, лишь бы налили, поэтому они радостно закивали головами и приготовились к посвящению. Вот так, собственно, он и оказался на трибуне с увесистой авоськой лимонов в руках.
Лимоны эти долго не кончались. Это вам не колбаса. И даже не яблоки.
Однажды Хайр прителепался ко мне на работу "на покурить". Был конец апреля, солнце взрывало воздух - он был еще холодный, но такой манящий, что хотелось броситься в него, не взирая на холод. У меня уже был готов баланс к сдаче, и я предложила Хайруше сопроводить меня в налоговую инспекцию, дабы быстренько там все спихунть и убежать в весну, подживляясь и веселясь. Он, разумеется, согласился.
Как мы добирались до места - история отдельная, скажу только, что это чудовище строило из себя мозгового инвалида, чем приводило в ужас добропорядочных граждан, позорило меня, иногда раздражало, за что получало редкие подзатыльники. Еще оно приставало к симпатичным девушкам, но никто ему не отвечал взаимностью, ибо девки на Севере примороженные и всяческий нестандарт в приставаниях их пугает. Подойдя к крыльцу вышеупомянутого присутствия, я, как девушка деликатная и не желающая другу зла, поинтересовалась, пойдет он со мной или будет греться на солнышке до моего возвращения. Хайр на секунду задумался - видимо, велик был соблазн отчебучить что-нибудь в коридорах инспекции, там девок симатичных тоже водится некоторое количество, грымзыватых, правда,но это только придает перчинку шалостям, - но, увидев мужика в форме, вышедшего покурить, решил, что останется на улице. Я скрылась в дверях, одарив порцией презрительного кокетства того самого "оформленного" мужика.
Когда через 20 минут я выпорхнула на крыльцо, мой возлюбленный дружочек стоял у соседнего крыльца (это педагогический университет) в круглых черных очечках, что твой Кот Базилио, положив шапочку на землю, и со страдальческим лицом жалобным голосом выпрашивал у прохожих "денюшку на опэрацию". Суть "опэрации" не уточнялась. Толпа налоговых работников, куривших у крыльца своего родного заведения, грохнула от хохота, увидев мои вытаращенные глаза, сопроводив его замечаниями в духе "ну и кореша у Вас, любезная Татьяна Александровна". Я - разъяренная - рванула к Хайру, сгребла в кучу его, шапочку и очечки, утащила весь этот клад в ближайшую подворотню и набрала побольше воздуха в легкие, дабы провести воспитательную работу. Но он меня опередил. Знаешь, - сказал мне грустно Хайр, - вот из этого дома, куда ты уходила, ни одна собака ни копейки не дала, а в том доме люди добрее, я там целых двадцать рублей насшибал, можно к бабе Клуне идти. Воздух, набранный мною секунду назад, вылетел из легких фонтаном хохота. К бабе Клуне, продающей спирт, мы, разумеется, не пошли, купили на эти деньги билеты на качели и долго-долго качались. Бабушка нам радовалась, ведь кроме нас в парке никого не было - официально он еще не открылся.
- Расскажи мне сказку!
- Спи давай, тебе на работу завтра.
- Я не хочу на работу, сказку хочу.
- Я заберу тебя с обеда, пойдем шариться - осень такая чудесная, а ты все в кабинете чахнешь. Отпустят тебя?
- С обеда рано. Приходи часа в четыре.
- Ладно. Только я уже к тому времени пьяный сделаюсь, - смеется.
- Ты ж знаешь, я тебя всяким люблю.
- Знаю. Спи давай.
- Нет! Сказку! Сказку-сказку-сказку!
- Ну хорошо. Только дай мне слово, что закроешь глаза и не будешь задавать никаких вопросов.
- Ты же знаешь, я не могу так, - обиженно говорю ему я.
- Господи, ну до чего ж ты баба пиздливая. Вон дочь твоя на второй минуте засыпает, как заюшка. А ты? - он сверкает глазами, делает страшное лицо и топорщит свою рыжую бороду. Но я не боюсь его - нет на свете человека добрее, ласковей и заботливей, чем Хайр.
- Рассказывай уже. Я спать хочу.
- А я - подживиться, - смеется опять. Я капризно поджимаю губки, он машет на меня лапками, прикладывает к моим губам ладонь и говорит:
- Не надо, не хмурься. Тебе принести?
- Нет, - мотаю я головой, волосы рассыпаются медной гривой по плечам - они еще не приобрели свой цвет, они еще выгоревшие под лучами незаходящего за горизонт летнего солнца.
- Тогда я быстро. Не вылезай из постели. Я мигом! - говорит он и спешит на кухню, чтобы опрокинуть стопочку. Я, все же, выползаю из кровати, закутываюсь в халат и иду курить на площадку. Он выходит туда же, садится рядом со мной на ступеньку, неспешно вставляет в мундштук папиросу, раскуривает ее, прикрыв глаза от удовольствия. Я кладу голову ему на плечо и молчу - мне не хочется говорить, мне так уютно в подъездной сырости рядом с ним, что кажется, будто вселенский покой окружает меня, будто мы одни с ним на планете.
- Ну, пойдем уже, - ворчливо говорит он, поднимает меня со ступенек, поддерживает за локоть, открывает передо мной дверь. Пока я устраиваюсь в кровати, он исчезает в кухне, возвращается вновь подживленный, садится на пол, берет мою руку в свою и начинает Сказку:
- Однажды Всеволод Андреевич и Братья Коктотвинсы...
- Кто это?
- О Аллах, за что мне это?! Ну не знаешь ты их еще! Всеволода Андреевича знаешь, а Братьев нет! Новые герои, сейчас все поймешь.
- Хорошо-хорошо, я молчу, - я закрываю глаза, трусь щекой о подушку. Я знаю, что он будет долго мне рассказывать о приключениях Всеволода Андреевича и Братьев Коктотвинсов, о том, как потерпел аварию их самолет, о том, как они собирали в тайге грибы и упали в сугроб, о том, как их спасла Белой Горы Хозяйка и много-много еще всякой всячины. Потом он замолчит, но будет сидеть со мной рядом до той поры, пока мои пальцы, сжимающие его ладонь, не расслабятся совсем, пока дыхание мое не станет ровным и глубоким, пока я не провалюсь в сон. После чего он тихонько поднимется, поправит мне одеяло, поцелует меня в глаза и пойдет на кухню, где будет пить до утра. Утром он приготовит мне завтрак, будет меня веселить, чтобы я проснулась и пришла в доброе расположение духа. Потом он проводит меня на работу и пойдет домой, чтобы на пару-тройку часов забыться тяжелым и неглубоким алкогольным сном. А в четыре часа он будет светиться улыбкой на пороге моего офиса, чтобы увести меня в начинающуюся осень, где много золотой листвы, еще теплого солнца, ласкового ветра, смеха и нежности. Мы будем бродить с ним до вечера, а вечером он снова сядет возле моей кровати, снова возьмет меня за руку и сочинит мне новую сказку.
Так давно это было. Так жаль, что его больше нет. А я все еще ловлю себя на мысли о том, что заглядываю в его окна в надежде увидеть там свет. Мой милый дружочек, самый теплый и солнечный. Самый родной и близкий мой человечек. Так скучаю по тебе…
